Беташар или Лицо Невесты

казахстанские художники  в Перми

В одном из известных российских музеев современного искусства в Перми — PERMM, открылась большая выставка из произведений актуальных художников Казахстана под названием «Лицо невесты».

Так перевели на русский понятие «беташар» известнейший российский арт-деятель и руководитель музея Марат Гельман и куратор выставки Наиля Алахвердиева.

Список ее участников состоит из имен, как широко известных за пределами нашей страны, так и только начинающих, но ярко зарекомендовавших себя художников: ZITABL – Зитта Султанбаева и Абликим Акмуллаев, Саид Атабеков, Бахыт Бубиканова, Елена и Виктор Воробьевы, Наталья Дю, Канат Ибрагимов, Гайша Маданова, Галим Маданов и Зауреш Терекбай, Сергей Маслов, Ербосын Мельдибеков, Алмагуль Менлибаева, Молдакул Нарымбетов, Рашид Нурекеев, Георгий Трякин-Бухаров, Александр Угай, Рустам Хальфин, Оксана Шаталова, Арыстан Шалбаев, Алексей Шиндин.

Такая представительная выставка произошла впервые в казахстанско-российской арт-истории. Несмотря на то, что с нашим актуальным искусством давно уже знакомы и профессиональные критики и более широкая арт-аудитория Европы и Америки.

За комментариями по этому значительному событию года для наших культур, мы обратились к российскому куратору выставки, Наиле Аллахвердиевой.

Когда и как возникла идея этой выставки?

— Идея выставки возникла в декабре прошлого года. Идея принадлежит Марату Гельману. Он пригласил меня стать куратором выставки.

Какую задачу вы ставили перед собой как куратор этим большим проектом?

— Мне необходимо было за очень короткое время, собрать большую выставку. В начале марта я впервые попала в Алматы, а в начале июня уже открывали выставку. Когда я начала погружаться в эту историю, познакомилась с художниками, кураторами — стало очевидно, что большая часть имен вообще не известна российскому зрителю и даже нашим специалистам. Мы не представляем себе, что происходит в современном искусстве когда-то близкой нам территории. Я поняла, что у меня не получится сделать тематическую выставку – например, в популярной для презентации теме номадизма, т.к. художники разные и появилась генерация молодых художников, которых интересуют уже какие-то другие темы. Мне стало очевидно, что это будет выставка про страну, про Казахстан, про ту часть истории, которая началась после распада советского союза и до наших дней. Конечно, я опиралась на работы в большей степени, чем на тему. Я выбирала вещи, которые могут «зацепить» зрителя в России и в то же время старалась максимально выгодно показать сами проекты художников, (так как это еще никто не делал) по причине отсутствия больших выставочных помещений или финансовых ограничений. Название проекта появились уже после того, как был сформирован выставочный материал, мне нравилось название обряда — «Беташар», но в разговоре с Маратом, мы решили поменять его на «Лицо невесты», т.к. в русском языковом контексте это будет лучше работать.

Из каких критериев вы исходили, формируя состав этой выставки?

— Сборка имен происходила почти сетевым образом — что-то находила в мастерских или архивах художников на встрече (за ту неделю что провела в городе), что-то советовали другие авторы, Юля Сорокина очень помогла. И это была бесценная помощь. Хотелось показать максимально большое количество имен и проектов, сделать полноценную панораму современного искусства Казахстана. Тем более что это первая большая экспозиции казахского современного искусства в России. Т.к. у меня до этой выставки не было личной истории отношений с казахскими художниками, то была возможность дистанцироваться и выбирать работы с точки зрения внешнего наблюдателя, достаточно универсальные, чтобы зритель в России смог их «прочитать». Хотелось показать фактуру, энергетику казахской жизни и при этом не сильно впадать в экзотику, дать ощущение диапазона художественных концепций, подчеркнуть масштаб и уровень казахских художников. Также важно было вытащить работы, которые не попадали в фокус кураторских проектов или никогда не выставлялись с музейном формате — я имею в виду глиняный проект Хальфина или инсталляцию из балбалов Молдакула Нарымбетова.

Большим экспериментом стал проект экспозиции, придуманный Арсением Сергеевым. Во многом эта концепция определила принципы экспонированная работ — это единое пространство, где все проницаемо и взаимосвязано, нет никаких черных комнат, все проекции (а их двадцать две) показываются вместе с остальными экспонатами. Это создает ощущение очень живого, плотного пространства. Хотелось монументализировать максимально образы, сделать их тотальными. Поэтому на выставке так много видео и воспроизведены большие инсталляционные проекты. Считаю большим достижением то, что получилось воспроизвести глиняный проект Рустама Хальфина.

Случайно в интернете нашла картинку этого проекта (вообще очень мало, что можно найти про казахский современное искусство в сети) и поняла , что это обязательно должно появится в экспозиции. Так, благодаря Ерболу Мельдибекову, удалось это все сделать.

Довольно революционным решением для музея стало использование цветных фонов. В истории художественных выставок ПЕРММ — это первая подобная практика. Это интересный опыт, т.к., он показывает, что стерильная музейная атмосфера не всегда помогает работам. Когда я увидела как «ожили» голубые работы Сергея Маслова на бирюзовом фоне — я поняла, что игра стоила свеч.

Искусство, это одно из средств коммуникации. Может ли оно быть понятно другому региону, такому, скажем, как Россия, без знания контекстов? На открытии выставки ко мне подходили журналисты и спрашивали о том, почему «здесь» так много эротики ?

В этой связи, вопрос — понятен ли художник Рустам Хальфин (по определению Виктора Мезиано – последний модернист нашей эпохи) с его «любовными скачками» и его «женихом и невестой» (кстати последнюю, снятую оператором Картуном, он не очень любил) ?

— Я думаю, все работы в проекте достаточно универсальны, чтобы их мог понять зритель в России. Что касается Хальфина, то его видео вообще не нуждается в переводе, он романтизировал историю кочевников, видео передает его восхищение этой темой и сложно подозревать, что у зрителя может возникнуть какое-то другое отношение. На выставке нет специально показанной эротики, это история про то, как художники мифологизируют отношения полов, что через эти отношения можно понять о казахской идентичности.

Какова реакция широкой публики и отзывы специалистов?

— Специалисты оценили выставку очень высоко. Зрители, посетившие выставку, пишут, что она продолжает уровень «Русского бедного» и «Родины», восхищаются экспозицией, уровнем отбора работ.

Видите ли вы в казахском современном искусстве свои индивидуальные черты, отличные от русского и европейского если да, то в чем они ваш взгляд?

— Очевидно, что казахское современное искусство также пытается быть частью глобального художественного процесса, но это не мешает ему отстаивать право на собственную идентичность. Собственно выставка – это как раз способ представить то, каким образом через современное искусство национальное может быть репрезентировано. Мы знаем большой период советской истории, когда была навязана концепция “национального по форме, социалистического по содержанию” искусства, с заданным набором стереотипов. Думаю, этот процесс и сегодня успешно продолжается на официальном уровне. Современное искусство, собранное на выставке в Перми – не только критика подобного подхода, но разговор об альтернативах – тематических, сюжетных, визуальных. Если говорить об индивидуальных чертах, то они начинаются там, где художники работают с собственным культурным контекстом. Именно современные художники не позволяют традиции превращаться в наследие, в сувенир, они постоянно актуализируют и оживляют смыслы накопленной культуры. Поэтому “балбалы” Молдакула Нарымбетова – это медиаторы между прошлым и будущим. Работы Рустама Хальфина – это разговор об особом переживании телесности, как смысла жизни и выживания , которая может переживаться на фоне бесконечных просторов в которых живет кочевник. Мне кажется, именно кочевой менталитет помогает вам активно искать опору внутри культурных различий, поскольку именно это гарантирует самосохранение в рамках постоянной мобильности жизни. Это очень важный опыт, который сегодня переживает все человечество и у вас есть преимущество, потому что вы в этом живете.

Мы в России не переживали этот опыт, поэтому наше искусство более мейнстримное и концептуальное – а единственный по настоящему русский художник – Николай Полисский.

А идея перенести в российскую провинцию арттусовку поддерживается местной властью, местным арт-сообществом и простым народом?

— Сейчас у нас не самый понятный этап развития проекта, т.к. смена губернатора привела к изменению общего климата и не понятно какие будут стратегии у новой команды относительно пермского культурного проекта. Поэтому говорить можно только в прошедшем времени. Что касается прошлого периода — инициатива исходила от губернатора.

Означает ли тот факт, что смена губернатора, ставит существование самого музея под вопрос?

— Сегодня идет очень бурная дискуссия по этому поводу. Поскольку сменился губернатор и правительство пермского края, пришли новые люди, я думаю, что у них будут свои предложения по развитию Пермского культурного проекта. Думаю переформатирование неизбежно. Это наводит на довольно грустные мысли о том, что у нас плохо работает система преемственности власти и нет культуры длинных циклов развития в течении смены разных политических элит. Приезжают проектировщики из США и рассказывают как в течении 30 лет, последовательно внедрялся какой-нибудь проект – для нас же это фантастика, мы хотим получать за 3 года результаты, которые должны появляться за 10, 30, 100 лет. Пермский культурный проект в этом смысле, конечно же, рекордсмен, который успел на своей короткой дистанции сделать невероятное — завоевать любовь города, самым ярким примером можно считать фестиваль “Белые ночи в Перми”. Разница между прошлогодним и этим годом у фестиваля колоссальная! Можно себе представить, как бы развился этот проект лет за 10, при стабильной политической ситуации. Сейчас можно только ждать какой выбор сделает новая команда. В своем последнем интервью, новый губернатор Перми пообещал, что процесс культурного развития не вызывает у него сомнений и все что было сделано будет продолжаться.

В этой связи как вами были восприняты ваши приезды в рамках «артбатфеста», что порадовало, что огорчило?

Арбатфест – конечно же, важный эксперимент для Алматы, которая в настоящее время совсем не избалована современным искусством. Думаю сейчас еще рано говорить о результатах, поскольку команда и сам проект находится в стадии развития. Сейчас границы фестиваля очень размытые, очень много направлений. Есть необходимость нравиться акимату, и это ограничивает возможность показа некоторых проектов современных художников. С другой стороны, если рассматривать проект как инструмент популяризации современного искусства – это очень важно, на этом фоне можно развивать более концептуальные альтернативы, для более искушенной публики. Что касается этого года – важно, что впервые фестиваль вышел за пределы арбата, появилось несколько площадок, есть желание работать с городской средой. Мне не хватает, конечно сейчас изучения общественного мнения, я как специалист могу обращать мнение на одни аспекты, а публика может этого совсем не понимать, поэтому очень жду от коллег итоговое резюме по фестивалю. Ну и конечно хотелось бы, чтобы звезды современного искусства Казахстана подключились к проекту более активно. Сегодня есть ощущение такого коллективного игнорирования, хотя я понимаю что профессионалам нужен определенный уровень проекта, а не просто его публичность, очень надеюсь что в следующем году получится сделать концептуально и визуально более целостный фестиваль.

Вы посвятили нашу выставку памяти Молдакула Нарымбетова. Расскажите о вашем прикосновении к этому мастеру,чем он вас поразил или удивил?

— Молдакул был большим оптимистом, его энергии хватало, чтобы зарядить всех кто приходил к нему в гости. Он работал почти три месяца над проектами “Скарабей” и “Черный Ангел” в Перми. Он мог вдохновить любого – ребенка, взрослого своими рассказами об искусстве и о своей работе. Люди уходили от него восторженные. Я помню, как он провел экскурсию для случайно зашедших в музей студентов, у нас тогда проходила выставка АЕС “Пир трималхиона”. Так за полчаса он рассказал им всю истории искусств, объяснил, как им повезло, что они живут в Перми и, какой у нас потрясающий музей. У нас было очень веселое открытие его работы “Скарабей”. Он делал шаманский перформанс, а потом выступил вместе с бурятской группой “Ят-ха” у нас в музее. Сначала все думали, что он просто будет продолжать перформанс, но он начал играть и подпевать солисту. Это было незабываемо. Думать о том, что его нет – невыносимо, потому что он создан был для жизни, он был ее воплощением, лучшим из нас.

Какова дальнейшая судьба выставки, увидят ли ее центральные российские города?

— Мы обсуждали с Маратом будущее проекта. Он хочет показать ее на московской биеннале современного искусства в следующем году. Думаю, ближе к осени, у нас будет более понятная картинка будущего проекта. Вообще есть большая мое личное желание показать проект в самом Казахстане, но это пока только мечта.

Материал подготовила З.Султанбаева

Фото А.Гущина

Понравилась публикация?

Поделитесь с друзьями, воспользовавшись кнопками ниже:

Нравится
Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Добавить комментарий